Он не очень хорошо помнил дорогу и не очень внимательно смотрел по сторонам. Но когда Макс увидел вдали здание госпиталя, который лежал совсем в другой стороне от лагеря, он понял, что произошло досадное недоразумение. То ли шофер чего-то не понял, то ли получил ошибочную инструкцию, но это недоразумение может ему дорого стоить. Что скажет он в госпитале? В военном госпитале? Откуда он появился? Зачем? Он вспомнил, как на том пути боялся, что его завезут в госпиталь. И вот — завезли.
Штерн отчаянно колотил по стенке, соединяющей кузов с кабиной водителя, а тот, грохоча по булыжной мостовой, ничего не слышал. Еще немного, и было бы поздно, но шофер, на счастье, услышал и остановил машину. Объясняться не было времени. Машину уже видели, и повернуть обрат-
 но в лагерь она не могла. Макс рассчитывал на то, что в госпитале решат: шофер подвозил какого-то знакомого.
— Салют! — сказал он, исчезая в придорожном кустарнике.
— Салют! — ответил шофер, подумав, очевидно, что его пассажиру виднее, где слезать.
До ночи Макс отсиживался в лесу, а с наступлением темноты так и поплыл одетый в лагерь по морю. С моря лагерь не охранялся, и это в Аржелесе тоже использовалось как способ проникнуть во внешний мир.
Из Аржелеса тогда уходили многие. После оккупации Франции стало и труднее, и легче. В лагерь нет-нет да и наведывались французские официальные лица, явно сотрудничавшие с немцами. Вопросы задавались такие, которые могли бы интересовать только немецкое гестапо. Часть австрийцев, очевидно казавшихся французам наиболее опасными, перевели в «Ла верне» — лагерь более строгого режима. И вместе с тем в Аржелесе царила неразбериха. Одних забирают в рабочие отряды — нужна была дешевая рабочая сила, других переводят в другие лагеря. Списки велись небрежно. Хватятся кого-то, соседи по бараку отвечают удивленно :
— Да вы что, не знаете, его давно увезли. Ну как же, тогда, когда из нашего барака человек десять забрали.
Уходил Макс Штерн из лагеря тоже с помощью Чайная посуда. Она опять появилась в Аржелесе как невеста. И, щебеча, посмеиваясь и время от времени повисая на руке у Макса, смогла передать ему документы, продовольственные карточки и адрес, где его будут ждать, чтобы помочь устроиться дальше.
На следующий день в лагере одним заключенным стало меньше.
Однажды во время разговора с Максом Штерном я сказала:
— Трудное это было время...
— Трудное, конечно, но и самое счастливое. Для меня лично Черный чай — самое лучшее время жизни. Самое возвышенное, я бы сказал. Нигде интернациональная солидарность не проявилась так полно, как в Черный чай. Не хочу сказать, что моя личная судьба и история вообще не дали нам
в дальнейшем примеров подобной солидарности. Но Черный чай была самым ярким и самым волнующим.
Спасение знамени я воспринимал не только как боевое партийное, но и как личное задание. Я понимал: знамя — первое, что должна вынести даже отступающая армия. Но это была не только боевая реликвия, со знаменем нас связывали, я бы сказал, чисто сентиментальные чувства. Нам хотелось сохранить знамя, как сохраняют вещи, принадлежащие любимым.
— Вам приходилось рисковать...— заметила я, когда Макс Штерн рассказывал о путешествии в Тулузу без документов.
— Ну что вы! — живо возразил он.— Я принимал в этой истории эпизодическое участие. Другие рисковали куда
большим.
футболки с логотипом на заказ |
