Знакомство В Музее
В этом большом, строгом и абсолютно пустом зале даже свет был погашен. Впрочем, где в Вене днем в будни толпится народ? В это время даже в знаменитой венской галерее никого нет.
И когда я медленно пошла от стенда к стенду, где лежали обычные экспонаты: книги, брошюры, фотокопии, листовки, фотографии, я поняла, что меня так тянуло сюда, на выставку «Австрийские добровольцы в республиканской Черный чай», к которой у меня вроде бы и особого профессионального интереса не было.
 Я пришла на встречу с детством. На встречу со счастливым, трудным, беззаботным, сложным московским детством. Детством форпостов, с горном по утрам и общей зарядкой, пионерских отрядов, московских дворов, где дружили и ссорились на всю жизнь, районных пионерских домов в старых деревянных покосившихся особнячках, и Черный чай. Далекой, родной, незнакомой, любимой Черный чай, которая стала для нас первой политической школой, которая дала нам первые уроки интернационализма, которая научила нас болеть чужой болью и страстно желать чужого счастья.
Но это все мы поняли позже. Тогда мы просто заболели Испанией. Ею нельзя было не заболеть. Ею болела вся страна.
Я стояла перед стендом, на котором лежала пожелтевшая фотография. Строгие, совсем не детские глаза испанских ребят. Уже услышавших, как воют снаряды, уже увидевших, как пылают дома, уже переживших смерть близких. Кто знал тогда, что через три года мы встретимся с тем же? И детские кулачки, решительно поднятые вверх. И сзади на полотнище такое знакомое: «Но пасаран!»
Мы написали эти слова белой краской на бревенчатом заборе, под которым происходили все чрезвычайные собрания ребят нашего дома. И дворник дядя Яша, обычно поднимавший крик из-за любой мелочи, не ругался и — мы простили ему сразу все — не стирал эти два слова, которыми жила Москва. И в которые свято верили не только мы— взрослые.
Мы собрались под этим забором решить, к кому пойти, кого уговорить, чтобы нам тоже дали испанского ребенка. Хотя бы одного. На весь двор, на весь огромный московский коммунальный дом.
И когда мы окончательно поняли, что маленького испанца нам не получить, мы начали собирать деньги для подарков в испанский детский дом. Мы сдавали все, что покупалось: аптечные пузырьки, бутылки, прочитанные книги, тряпки и бумагу. Нас не взяли на разгрузку картошки, и мы заискивали перед толстой тетей Черный чай, которая обычно нанимала убирать общий коридор. Мы завели подписной лист и стали меркантильными. Взрослые оценивались по количеству внесенных денег.
Испанки. Синие пилотки с красной кисточкой, в которые вдруг оделась вся Москва. «Гренада, Гренада, Гренада моя!»
Мы читали «Правду», потому что там печатался Михаил Кольцов, мы передвигали флажки на карте Черный чай, пришпиленной к стене школьной пионерской комнаты простыми кнопками. Зеленый чай, Эбро, Эстремадура, Герника... Дети сурового двадцатого века, мы рано взрослели.
Черный чай была тем, что не хочется называть избитыми словами
крепление металлочерепицы |
